Неточные совпадения
Городок бедный, крыт соломой, по окраинам и в подгородных
слободах Казачьей да Солдатской не в редкость и
черные курные избы без трубы, с одним дымволоком.
Была уже ночь, когда Малюта, после пытки Колычевых, родственников и друзей сведенного митрополита, вышел наконец из тюрьмы. Густые тучи, как
черные горы, нависли над
Слободою и грозили непогодой. В доме Малюты все уже спали. Не спал один Максим. Он вышел навстречу к отцу.
Впоследствии, рассказывает предание, в одну жестокую зиму, в январе месяце, к ужасу жителей, нашла на Александрову
слободу черная туча, спустилась над самым дворцом и разразилась над ним громовым ударом, от которого запылали терема и вся
Слобода обратилась в пепел. От жилища роскоши, разврата, убийств и святотатных богослужений не осталось и следа…
Еще в самое то время, как начался разговор между царем и Скуратовым, царевич с своими окольными въехал на двор, где ожидали его торговые люди
черных сотен и
слобод, пришедшие от Москвы с хлебом-солью и с челобитьем.
Иоанн в
черном стихаре, из-под которого сверкала кольчуга, стоял с дрожащим посохом в руке, вперив грозные очи в раненого разбойника. Испуганные слуги держали зажженные свечи. Сквозь разбитое окно виден был пожар.
Слобода приходила в движение, вдали гудел набатный колокол.
Лес, еловый и березовый, стоял на болоте, верстах в трех от
слободы. Обилен сухостоем и валежником, он размахнулся в одну сторону до Оки, в другую — шел до шоссейной дороги на Москву, и дальше, за дорогу. Над его мягкой щетиной
черным шатром высоко поднималась сосновая чаща — Савелова Грива.
Скосив на нее
черные глаза, Кострома рассказывает про охотника Калинина, седенького старичка с хитрыми глазами, человека дурной славы, знакомого всей
слободе. Он недавно помер, но его не зарыли в песке кладбища, а поставили гроб поверх земли, в стороне от других могил. Гроб —
черный, на высоких ножках, крышка его расписана белой краской, — изображены крест, копье, трость и две кости.
Девки запахивают нить кругом
слободы; где сойдется эта нитка, там зарывают
черного петуха и
черную кошку живых.
Воображение, настроенное этими утешительными мыслями, представило ему панораму Москвы через стекло более благоприятное. Он привел в нее весну с ее волшебною жизнью, заставил реку бежать в ее разнообразных красивых берегах, расцветил
слободы садами и дохнул на них ароматом, ударил перстами ветерка по струнам
черного бора и извлек из него чудные аккорды, населил все это благочестием, невинностью, любовью, патриархальными нравами, и Москва явилась перед ним, обновленная поэзией ума и сердца.
— Зачем же вече-то установлено, как не про всех? Что мы
черных сотен
слобод людишки, так нам и не поверяют умыслы свои! Вот от белых-то и замарались! Дело вышло на разлад, так наши же руки и тянут жар загребать! — слышались там и тут возгласы.
Имущество же бедных огнищан [Нынешние мещане.], купцов
черных сотен и
слобод [Так назывались продавцы мелочных товаров.], половых [Цеховые или мастеровые люди.] и прочих людей состояло из ветхих хибарок с соломенными крышами, с небольшим двором, внутри которого виднелись жердь с веревкой и бадьей для колодца, да длинные гряды с капустой, свеклой, редькой, морковью и другими огородными овощами.
От этой
слободы в наши дни не осталось ни малейшего следа, так как, по преданию, в одну жестокую зиму над ней взошла
черная туча, опустилась над самым дворцом, этим бывшим обиталищем безумной роскоши, разврата, убийств и богохульства, и разразилась громовым ударом, зажегшим терема, а за ними и вся
слобода сделалась жертвою разъяренной огненной стихии. Поднявшийся через несколько дней ураган развеял даже пепел, оставшийся от сгоревших дотла построек.
— «Сам», «он» запалил! Видно, осерчал на слугу своего верного, что ушел отсюда в
слободу, — догадывались некоторые, благочестиво избегая произнести «
черное» слово.
Имущество же бедных огнищан [Нынешние мещане.], купцов
черных сотен и
слобод [Так назывались продавцы мелочных товаров.], половных [Цеховые или мастеровые люди.] и прочих людей состояло из ветхих хибарок с соломенными крышами, с небольшим двором, внутри которого виднелись жердь с веревкою и бадьей для колодца, да длинные гряды с капустой, свеклою, редькою, морковью и другими огородными овощами.
— «Это, говорит, новшество, а я по старине верю: а в старину, говорит, в книгах от царя Алексея Михайловича писано, что когда-де учали еще на Москву приходить немцы, то велено-де было их, таких-сяких, туда и сюда не сажать, а держать в одной
слободе и писать по
черной сотне».
Приземистый, курносый, рябой и плешивый
черный поп Пафнутий был общим любимцем и в монастыре, и в обители, и в Служней
слободе, потому что имел веселый нрав и с каждым умел обойтись. Попу Мирону он приходился сродни, и они часто вместе «угобжались от вина и елея». Угнетенные игуменом шли за утешением к
черному попу Пафнутию, у которого для каждого находилось ласковое словечко.
— Отколе? А из сельца Дубиновки,
слободы Хворостиновки, вотчины Колотиловки, — отвечал серьезно
черный.
Улучил время Еремеев, с воскресной гулянки свернул к старичку. И точно, — откуль такой в
слободу свалился: сидит килька на одной жилке, глаза буравчиками, голова огурцом, борода будто мох конопатый… На стене зверобой пучками. По столу
черный дрозд марширует, клювом в щели тюкает, тараканью казнь производит.
Жители самого города
Черни и подгородных
слобод: Козацкой, Стрелецкой и Пушкарской, условились между собою не пить вина и ни под каким видом не держать его дома. К этому обету приступили и ямщики («Русский дневник», № 92).
Нет, вот он уже за
слободою. Полозья ровно поскрипывают по крепкому снегу. Чалган остался сзади. Сзади несется торжественный гул церковного колокола, a над темною чертой горизонта, на светлом небе мелькают
черными силуэтами вереницы якутских всадников в высоких, остроконечных шапках. Якуты спешат в церковь.
Мы можем описывать это место кровавых исторических драм только по оставшимся описаниям современников, так как в наши дни от Александровской
слободы не осталось и следа. По народному преданию, в одну суровую зиму над ней взошла
черная туча, спустилась над самым дворцом и разразилась громовым ударом, от которого загорелись терема, а за ними и вся
слобода сделалась жертвою всепожирающего пламени.
Гний после того всю остальную жизнь «в
черных трудех» и будь у всякого монастырского братаря и вратаря в «попихачах», или, согрев в душе отвагу, ищи случая схватить где-нибудь доверчивого брата или из церковной сокровищницы денег, да сманив из ближнего женского монастыря соскучившуюся монахиню, беги с нею в раскольничьи
слободы, объяви черницу женою и служи на семи просфорах по древнему благочестию.
Пять месяцев в году Стрелецкая
слобода лежала под снегом, и вся жизнь тогда уходила в
черные маленькие хаты и судорожно билась там, придушенная грязью, темнотой и бедностью.